ГЕННАДИЙ КОСТОЧАКОВ: «ХОТЬ НИЗКАЯ, НО СВОЯ ГОРА У МЕНЯ ЕСТЬ…»

Наверно, это будет статья о любви. О любви искренней, не напоказ. Любовь и должна быть искренней и не напоказ: хоть к Родине, хоть к матери, хоть мужчины к женщине, а женщины – к мужчине, хоть к ребенку… Иначе это будет не любовь, а что­то лицемерное и фальшивое. Любовь не может быть лицемерной и фальшивой.

Так вот. Наверно, это будет статья о любви к Родине. У нас давно уже никто не говорит о любви к Родине. Мы позабыли о том, что Родину, то есть то место, где ты появился на свет, полагается любить, и что такая любовь, собственно, и делает человека человеком. Мы стали предельно меркантильными существами. У нас, нынешних, образовалось потребительское, просто­таки оголтело­цыганское отношение к Родине.

«Где нам хорошо, там нам и Родина», – считают некоторые. А это – неправильно. Это – бесчеловечно. Мы должны говорить и думать так: «Где Родина – там нам и хорошо». Мы должны любить свои осины. Эскимосы должны любить свои ледники. Зулусы должны любить свои пальмы, или что там у них ещё произрастает. И тогда всё будет хорошо. Ну, может быть, не во всём хорошо, но – лучше, чем есть сейчас. Потому что тогда мы будем людьми в гораздо большей степени, чем ныне. Вот такая, понимаете ли, получается назидательная сентенция.

Это я к чему? Это я так начинаю разговор о поэте Геннадии Косточакове. Кто о нём знает, тот пускай и знает, а для всех прочих скажу, что проживает он в Новокузнецке, кроме стихов, пишет ещё и прозу, и, помимо всего прочего, он – по национальности шорец. Отчего я останавливаюсь на его национальности? А вот отчего. Шорцы, как известно, так называемая малая народность. Их на земном шаре всего­то ничего – каких­то шестнадцать тысяч душ. И мне кажется, что никто так не любит свою Родину, как малые народы.

Я могу обосновать такое своё утверждение. Возьмём, к примеру, русских. Ну, так русский человек может считать своей Родиной хоть Тамбов, хоть Новокузнецк, хоть портовый город Находку. Расстояние, однако! Масштабы! А у шорцев всего­то территории – их Горная Шория. Крохотный и прекрасный клочок планеты. Малая Родина – в самом исконном смысле этого понятия. Отними у русского, к примеру, Тамбов, у него останутся Новокузнецк и Находка. То есть – всё равно много. А отними у шорца какой­нибудь единственный пригорочек, и уменьшится, и обеднеет его маленькая, прекрасная Родина.

И ведь отнимают! Сколько всяческих туристических баз и прочих увеселительных заведений понастроили в последнее время на исконной шорской земле! Сколько всяких страшных ям там нарыли! Когда строили, то говорили, что от того всем шорцам станет жить веселее, сытнее и лучше. Ой ли? Разве так бывает, чтобы у тебя отнимали и ты от этого становился богаче?

Вам приходилось бывать на горе Мустаг? Ну, так побывайте, и вы увидите, во что превратилось это святое для всякого шорца место. Всюду – омерзительные проявления цивилизации, всё истоптано, заплёвано и изгажено. Даже на знаменитом «ущелье шаманов», над которым облака касаются горных вершин и где тысячелетиями шорцы размышляли о тайнах бытия и постигали глубины собственных душ, написано несмываемой краской «Саша плюс Маша». И – высится невдалеке чёрный православный крест, который, по замыслу тех, кто его водрузил, обязан символизировать светлый миг приобщения шорского народа к вере православной. Прошу меня понять: я вовсе не против православного креста. Я против такой трактовки этого святого символа. Ну, водрузили… И высится он, как чёрная загогулина, перечеркнувшая пространство, название которому – Горная Шория. Крест обязан быть символом созидания, а он – перечеркивает…

Всё меньше и меньше становится у шорцев их Горной Шории. И куда же податься бедному шорцу? У него же нет ни Тамбова, ни Минусинска, ни Находки. То есть, конечно, шорец может жить и в Тамбове, и в Минусинске, но – какое же это, наверно, горькое горе – понимать, что ты живёшь в Тамбове именно оттого, что у тебя отняли твою малую Родину!

И чтобы Родину не отняли окончательно и бесповоротно, её надо защищать. А чтобы защищать – надо её любить. Невозможно и немыслимо защищать то, чего не любишь. Однако же легко сказать – защищать. Чем? Каким образом и оружием? Что может противопоставить кроткий шорец железному колесу, катящемуся по его Родине? У шорцев, насколько ведомо, нет даже никакой общественно­политической структуры, которая могла бы восстать против железного колеса!

И остаётся – слово. Самое главное, истинное и выстраданное оружие. Слово, в основе которого лежит любовь. В данном случае – любовь к родному краю. К своей малой Родине. К своей единственной Родине.

Поэт Геннадий Косточаков сражается за свою Родину именно словом. Ну, а чем же еще может сражаться поэт? Не дадено поэту никакого иного оружия… Нет, конечно же, поэзия Косточакова гораздо шире, чем собственно сражение против железного колеса. Косточаков – поэт­философ, поэт­лирик. То есть его поэзия широка и многоохватна. Но, однако же, сложно смотреть во все стороны одновременно. Поэтому давайте повнимательней приглядимся к Геннадию Косточакову как к поэту­гражданину и поэту­патриоту. И не надо здесь иронично хмыкать и надменно утверждать, что такие понятия, как поэт­гражданин и поэт­патриот, давно уже вышли из употребления. Это, может, у кого­то другого они вышли, а у поэта­шорца – они в ходу. Потому что катится по Шории бездушное железное колесо, и потому что любит свою Родину шорец…

***

Не так давно у Геннадия Косточакова вышел поэтический сборник под названием «Ветка родимого кедра». А до этого у него был сборник под названием «Я последний шорский поэт». Лично у меня к первому названию претензий нет. А вот к названию «Я последний шорский поэт» претензии у меня были вплоть до самого последнего времени. «Ой, – думал я, – пижонит Геннадий Косточаков! Как это так – последний поэт? Почему последний? Неужто у шорского народа не будет больше поэтов и после Косточакова? Почему же именно он – последний?..»

Но когда я прочитал сборник «Ветка родимого кедра», то понял, что никакой Косточаков не пижон и название его первого сборника выстрадано и выверено. Действительно, последний поэт. И в смысле самоощущения, и по сути. Это, знаете ли, как последний воин, который ведёт борьбу против превосходящих сил противника. При таком раскладе всякий воин просто­таки обязан считать себя последним. Такая вот, значит, получается взаимосвязь двух сборников одного поэта по имени Геннадий Косточаков.


Ну и вот – ощущение утраченной Родины. Родины, которой тебя лишают, не спросив у тебя на то позволения. Даже не поинтересовавшись твоим мнением на сей счет. Даже – не обратив внимания на то, что ты здесь живёшь – вот уже неисчислимое множество веков. А у тебя, помимо слов, нет никакого оружия… Стало быть, здесь нужны какие­то особенные, предельно искренние и горькие слова. И такие слова Геннадий Косточаков – находит. Вот, вникните:
Итак, мы будем говорить о гражданском и патриотическом пафосе в поэтическом творчестве Косточакова. А о Косточакове­философе и Косточакове­лирике поговорим в другой раз. Потому что философов и лириков много, а вот что касаемо патриотов, то, может быть, никого, кроме шорцев, и не осталось…

К душе и народу глухи,

Жадные, без креста,

Сжимают тебя, как шлюху, –

И руки, и города.

Челяди этой нужна ты, –

Покуда что черпать – есть.

Обладания –

Грязная радость

Им милей,

Чем – душа и честь.

Это, как понимаете, плач о почти утраченной Родине. Вот ещё строки – о том же:

Кедр за кедром падают ныне, –

Богатырское семя выводится,

Небо падает, солнце вывозится –

Солнце недр наших

Вывороченных.

А в пустоты, что нам оставлены,

Затекают – печаль, горечь, слёзы.

Разве сил у нас нет – стать вопросами?

Разве мы посторонними – стали?

Но у Косточакова это лишь начало предчувствия погибели Родины. Так сказать, печальная констатация факта и проистекающие из этой констатации горькие риторические вопросы. Однако всякая погибель, в том числе и Родины, имеет свое начало здесь, на земле, продолжается в человеческих душах и оканчивается на небесах. Не знаю, сам ли Косточаков додумался до такой страшной логической взаимосвязи, слышал или читал о ней… Неважно. Важны те слова и образы, которые у него выплескиваются на бумагу. Вот вам слова поэта Геннадия Косточакова о том, как вослед за родными пригорками и кедрами рушатся человеческие души:

У нас не будет уже рассветов:

Солнце затмил ворвавшийся варвар.

А вслед за варваром втерся ветер,

Выдул таёжное очарованье…

Ушли нас. Очаг растоптали и память.

Но сердце, страдая,

Всё там, –

В чаще, бьётся.

Ныне у нас и навечно с нами –

Тоски толчея и тиски сиротства.

Или вот ещё – о том же:

Где он – высился – дом отцовский?

Ныне на месте том –

Резкой травы и засохшей

Спутанный горький ком.

На меня тут нахлынули – души,

Их хозяев я – не хоронил,

И – горечь кустов обрюзгших,

И укор – сельчан и родни…

Повторюсь: всякая трагедия начинается на земле, продолжается в человеческих душах и оканчивается на небесах. Вот какими словами Геннадий Косточаков рисует небесную, окончательную стадию трагедии:

Вместе с кротко кричащим лесом

Что­то в нас небесное рушилось.

Улетали птицы и песни,

И – пустели пространства и души

Вместе с кротко кричащим лесом…

«И пустели пространства и души вместе с кротко кричащим лесом…» Вот таков он, шорский апокалипсис в представлении и исполнении последнего шорского поэта Геннадия Косточакова. И всё­таки – человек на то и человек, чтобы у него оставалась надежда. Даже если, казалось бы, в той надежде и смысла­то никакого нет. Смысла, может, и нет, а вот надежда – живёт. Вопреки логике, вопреки смыслу, вопреки беспощадному апокалиптическому колесу, катящемуся по кроткой шорской земле. Наверно, человек так уж устроен, что без надежды – ему никак и никуда.

Вот как выражает эту общечеловеческую и, одновременно, свою сугубо национальную надежду шорский поэт Геннадий Косточаков:

Позови меня вдаль, туда, где – Бог весть,

А если страсти – растратят и одолеют,

Хоть низкая, но своя гора у меня есть,

То хотя бы я – поднимусь над нею.

Позови, молодежь свой дом покидала века,

А если я расплескаюсь от счастья иль неудачи,

Хоть мелкая, но есть у меня – своя река,

То хотя бы вместе с нею – поплачу…

Дай­то Боже, чтобы эти бесхитростные и великие шорские надежды, невзирая ни на что, сбылись. Ведь всего­то – низкая гора и мелкая река. Неужто железному колесу и прокатиться больше негде, кроме как по мелким шорским рекам и низким шорским горам? Впрочем, этот вопрос надо адресовать не колесу, а той руке, которая его катит. Ну да – какая, по большому счету, разница?

***

Вот такая она, любовь к малой Родине, у поэта Геннадия Косточакова. Вот таков пафос его поэзии. Конечно, мало кто услышит его крик. И дело здесь не в том, что крик этот – тихий, а в том, что те, кому он адресуется, глухи. Они глухи душами. А до глухих душ  – не докричишься. А, может, и не к ним кричит Геннадий Косточаков. Может, он взывает к Небу. Я не знаю. Возможно, и сам Косточаков этого не знает. Он кричит, потому что ему больно…

Я начал с рассуждений о любви, ими же хочу и закончить.

Чем истинная любовь отличается от иной прочей? Мне кажется, тем, как мы относимся к нашему любимому, когда ему  плохо, когда он болен. Вот тут­то и проверяется наша любовь, тут­то и становится понятным, чего мы сами значим под этими небесами. И неважно, кто или что является нашей любовью: мужчина, женщина, мать, дитя, Родина… А просто: когда наши души кричат оттого, что нашему любимому – больно, значит, мы чего­то значим и сами в этом мире.

Сейчас Родине шорского поэта Геннадия Косточакова – больно. Её, Родины, становится всё меньше, и ей всё горше. И Геннадий Косточаков кричит душой от любви к своей Родине. А раз так, то, следовательно, и сам он что­то значит в этом мире. Равно как и его поэзия.

Всем бы нам так любить свою Родину, как любит её шорский народ…

Анатолий Ярмолюк, писатель, литературный критик